Французский писатель Петр Равич

Автор Брат Нибенимеда
>

Пётр Равич (фр. Piotr Rawicz, собственно Петро Соломонович Равич, 12 июля 1919, Львов, Украина – 21 мая 1982, Париж) – французский писатель, переводчик, журналист.

Биография и творчество

Родился в еврейской семье. Изучал право и восточные
языки во Львовском университете, где познакомился со своей будущей женой Анной. После оккупации Львова гитлеровцами бежал из города в 1941 или 1942, скрывался, но был арестован
в Закопане при облаве. На допросах он сумел скрыть еврейское происхождение и был депортирован в Аушвиц как политический заключенный-украинец. В 1944 его перевели
в концлагерь Ляйтмериц под Терезиенштадтом, откуда он был освобожден в 1945.

После войны жил и работал журналистом в Польше, писал стихи, женился. В 1947 был направлен на учебу в Сорбонну и Школу восточных языков в
Париже. Здесь Равич прожил всю оставшуюся жизнь. Работал корреспондентом различных
зарубежных изданий, подрабатывал шофером, переводчиком. В 1961 опубликовал в издательстве
«Галлимар» свою написанную по-французски главную книгу — роман о холокосте и концлагере
«Кровь неба».

Стал публиковаться в газете «Монд» как журналист
и литературный критик. Написал статьи о Солженицыне (Равич перевел ряд его произведений на идиш), Синявском, Гомбровиче, Мрожеке, Данило Кише и других авторах из России и Восточной Европы, предисловия к французским изданиям их книг. Дружил с Эли Визелем, Хулио Кортасаром,
Эженом Ионеско, Чораном, Ежи Косинским, Андре Шварц-Бартом, Владимиром Максимовым.

В 1966, получив французское гражданство, проехал
по Польше, был в Освенциме.

После майских событий 1968 года, глубоко взволновавших Равича (он обсуждал их в телевизионном диалоге с Филиппом Соллерсом), он
написал свою вторую, публицистическую книгу – «Блокнот контрреволюционера, или Похмелье» (1969) [в переводе Н.Кривошеина «С похмелья или записки контрреволюционера» - б. Н.]

) . Она получила неплохую прессу, в парижской газете «Культура» ее рецензировал Чеслав Милош.

После смерти жены обычные приступы депрессии у
Равича участились и усилились. В один из таких периодов он покончил с собой, застрелившись из револьвера.

Произведения

Le sang du ciel (1961)

Bloc-notes d’un contre-re’volutionnaire,
ou la Gueule de bois (1969)

Признание

Роман «Кровь неба» получил во Франции премию Ривароля (1962), был переведен на английский, немецкий, итальянский, польский языки
и – наряду с книгами Примо Леви, Робера Антельма, Андре Шварц-Барта, Хорхе Семпруна, Имре Кертеса, Эли Визеля и несколькими другими – входит в избранную «библиотечку холокоста».

Май 68-го года в Париже.

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/447388.html

Дмитрий Савицкий

Не только философ Раймон Арон писал по горячим следам мая 68-го года, но и бывший узник Освенцима, литературный критик, писатель, Петр Равич. Книга его была замолчана, с ним перестали здороваться. И не случайно. Само название
этого дневника событий объясняет причину. Книга вышла под названием «С похмелья или записки контрреволюционера»:

Отрывок из «Записок контрреволюционера»
Петра Равича, переведенного на русский для журнала «Континент» Никитой Кривошеиным.

«…Запрещено запрещать!» Так они и будут малевать эти красивые слова неделю, две, три, потом устанут. Последний, чуточку менее утомленный,
прибавит третью ступеньку: «Запрещено запрещать запрещать…». И будем мы все плавать в сплошных запретах. Возможно, этот менее утомленный окажется китайцем? А-то и самим Мао?

Во дворе Сорбонны — портрет Троцкого. И его большого друга Ленина. И их гениального ученика, достойного наследника — Сталина.
Портреты господ Мао и Кастро. Но где же изображения Андре Бретона? Жарри? Лотреамона? Да уж коли на то пошло, и маркиза де Сада? Видно, Бретон, Жарри, Лотреамон, Тцара и маркиз де Сад не гонятся за тем, чтобы красоваться в этих покоях.

Эти пацаны, да и взрослые, манипулируют марксистскими понятиями, будто имеют дело с предметами значимыми, конкретными, ощутимыми. Будто бы слова «класс», «социализм», «пролетариат», «власть», «демократия» или даже «свобода» и «счастье» обрели четкие семантические контуры, одинаковые для всех. Они не желают понять очевидного: зуб может разболеться при любом режиме, и надо уметь его лечить. Можно во многом, не во всем, сравнить университет с зубным врачом, с парикмахером, с хорошим ремесленником. К зубному врачу ходят
лечить зубы, а в университет — чтобы усвоить какую-то сумму знаний и методологию…
Этим молодым людям захотелось «политики». В добрый час. Против капитализма. За социализм.
Но ведь никто из них и не подозревает, что это значит, что это принесло в тех странах, руководители которых объявляют себя социалистами… Все эти «измы», в том числе и структурализм, — как тенета, опутывающие свободу, и так не Бог весть какую, этих молодых умов.….

… Стриженый ежиком пятидесятилетний господин в очках, говорят, выпускник Эколь Нормаль, сочинитель газетных передовиц, телевизионный критик и прозаик, отчаянно старается влиться, вписаться в бурлящее коловращение молодежи. Влезши на трибуну, он подделывается под все шаблоны их мыслей, вернее, не-мыслей, анти-мыслей, биологически растворяется в них. Зрелище не из веселых. Импотент может симулировать оргазм, но не способен испытать его. Взрывчатость и угловатость молодежи он выражает витиеватым, изысканным, округлым языком. Какая пропасть между этой формой и содержанием — ему ведь,
чтобы остаться верным себе, надо бы вовсе обойтись без формы… — …невозможно! Опыт
любой ценою хотел бы обернуться неискушенностью — не выходит»…..

Дмитрий Савицкий: «Вот реакция друзей Петра Равича на происходящее в столице»

«Курт Г., бывший коммунист, немец, сражавшийся в интербригаде. (Живет в пригороде, но хочет быть очевидцем событий, поэтому каждый день доходит пешком до Сорбонны). У него только одна пара ботинок, и та сильно сношенная. Один, широким шагом, он пересекает Париж. Он горько одинок и держится своего одиночества. Он прислушивается к своему одиночеству в тайной надежде, что в один прекрасный день оно сдаст,
— но стыдится этой надежды.

—
Весенние улицы, сколько прекрасных, восхитительных блондинок, — восклицает он. — Сколько открытых и щедрых лиц! Но как не знать заранее, что будет потом… Все знают, хоть и
не признаются. К чему, и с какой стати столько шуму? У молодости всего два выхода:
она становится либо смертью, либо старостью.

Голодный, курильщик без сигарет, тот, кому не с чем
зайти в забегаловку во время бесконечных прогулок, не может участвовать в их революции, да и ни в какой другой. Но кто же в наши дни обходится без этих материальных благ? Правда, я одного такого знаю, но… ша!

Я сую ему сотенную и советую пойти с
кем-нибудь выпить, повидаться с общими друзьями. Он взбешенно отвечает:

—
И ты советуешь мне разменять гранит моего одиночества на мелочь ненужных встреч, на пятаки невесомых знакомств?

(Что это он, защищается от собственной щедрости? А уж я-то знаю, как он щедр.)

Позвонил мой друг С.Н. Он боится ходить по улицам, слишком близко подходить к толпе, из-за того, что у него вид на жительство лица без гражданства.

Самый «революционный»
из всех этих студентов, говорит он, временами хочет спать, растянуться
в кровати, которую кто-то смастерил, закурить сигарету, кем-то изготовленную,
перевезенную, проданную.

С. Н. ненавидит «воцарившийся бардак».

Те, кто не сошли с ума, и понимают это, испытывают
стыд и чувство вины.

Ксавье Д.: Заметно, что они войны не знали. Вот
им не приходится создавать нехватку, хаос, для того, чтобы научиться ценить комфорт, еду, изобилие, личную свободу. Все это становится в тягость, просто невыносимым, когда существует слишком долго.

В этой обстановке общей тревоги и неуверенности,
куда больше отвечающих человеческой природе, чем искусственный «уют» «цивилизованных» городов, всем хочется согреться у своих. У кого нет своих, тот отдает себе отчет в подлинности и реальности своего одиночества.

Художник И. Н, рассказал мне о том вкладе,
который он собирается внести в «революционную» программу:

а) запретить в Париже автомобильное движение. Заменить лошадьми;

б) сливать сточные воды и нечистоты в Сену ниже столицы, все набережные Парижа превратить в огромный пляж. Тогда Париж станет единственной столицей, в которой можно будет жить. В назидание другим городам.

Рабочие заводов «Рено» станут тренерами по плаванию и конюхами.