На форзаце последней книги, полученной от Григория Семёновича Островского "Работы разных лет", надпись: "Доду - в знак дружбы, длиною в жизнь. Г.Островский"

Мои воспоминания - это личные впечатления, которые я хочу зафиксировать по памяти и опираясь на факты из писем Г.Островского за разные годы. Жалею, что не записывал многие истории по свежим следам и теперь могу путать годы и последовательность событий.

С Григорием Островским мы познакомились в1967 году.

Родители моей жены дружили с семьёй Островских и в один прекрасный день, зная моё увлечение изобразительным искусством, договорились о визите. Нас встретил высокий, бородатый, уже начинающий толстеть мужчина, с копной седеющих волос, которые он бесполезно пытался пригладить рукой и густым, рокочущим голосом пригласил в дом.

Я был потрясён квартирой - музеем, в котором переплелось всё: иконы и картины на стенах, ханукальные подсвечники на полках, закарпатская керамика на кухне, там же диковинная медная посуда, какие-то стеклянные шары (как выяснилось позже художника А.Бокотея). Напоследок Лидия Яковлевна , жена Г.Островского, вынесла новые "вещицы" из своей коллекции гемм и камей, чем добила меня окончательно, т.к. подобное встречалось только в музеях.

Я бродил по комнатам с ореховой мебелью в стиле арт-деко, рассматривал картины на стенах, спрашивал, отвечал на какие-то его вопросы и, вероятно, сдав экзамен на "вшивость" получил приглашение на следующий визит.

В память об этом вечере мне были подарены экслибрисы , выполненые львовской художницей Ириной Соболевой для Островского и членов его семьи.

Эти маленькие графические миниатюры положили начало моей коллекции графики. Буквально через неделю, отпечатав с десяток экслибрисов художника Германа Кронгауза, выполненые для Г.Брандорфа, я позвонил и мы встретились еще раз.

Не берусь точно описывать темы наших бесед, но каждое слово открывало новые пласты информации, о которых я не имел ни малейшего понятия. Говорили о техниках графики (причём всё иллюстрировалось образцами из коллекции, насчитывающей около 3000 экз), и о графических школах Москвы и Петербурга. Это были десятки новых имён с показом гравюр и писем разных лет. Я впервые узнал о В.Фаворском и А.Кравченко , об украинских художниках Нарбуте, Бойчуке, Петрицком, был просто "завален" именами П.Ковжуна, М.Бутовича, М.Сосенко, С.Гордынского и других участников львовской "Асоціації Незалежних Українських Мистців". Нет необходимости напоминать, что в те годы о многом не было публикаций в печатных изданиях и что многие имена не произносились вслух вообще.

Я тонул в этом море информации, покупал журналы, книги по истории искусств, хотел "соответствовать" теме, а он обрушивал на меня очередной "пласт" и, видя мою растерянность, хрипло смеялся, прищуривая глаз от дыма торчавшей во рту сигареты "Шипка"

- Идите пить кофе ( иногда он переходил на Вы).

Те, кто общался с Островским, никогда не забудут этот кофе - обжигающий и чёрный , как смола.

"Ну как?" - вопрошал он. " Это вам не писи сиротки Каси! А-а-а-а?"

"А-а-а-а?" фирменно начиналось с низкого рокота, переходящего в в громкую вопросительную интонацию.

Будучи страстным собирателем, Островский очень любил сам процесс поиска и обмена. Торговаться не умел, готов был уступить и был великодушен. Однажды мы с ним рассматривали новые поступления, если мне не изменяет память, от В.Д.Королюка, доктора исторических наук, автора трёхтомника "История Польши", с которым меня потом познакомил Г.С. Среди экслибрисов меня поразили работы Е. Н. Голяховского. Гравюры на дереве напоминали рисунки тушью, сделанные кистью. Мягкие и романтичные. Конечно же, я ничего не мог предложить для обмена. Всё, чем я располагал - это были гравюры львовских художников, с которыми я познакомился с подачи опять же Г.С.

Через несколько дней мы встретились на концерте гастролирующего во Львове ансамбля стариной музыки "Мадригал".

В антракте мы с женой подошли к Островским и вдруг хитровато глянув на меня Григорий Семёнович лезет в боковой карман, достаёт конверт и протягивает мне:

- По-моему, это достойное дополнение для этого прекрасного вечера? А-а-а-а?

Это был экслибрис Голяховского. Один из самых лучших. Иллюстрация к "Гамлету". Подписанный художником. Одним словом - мечта любого коллекционера. Мой шок взволновал Островского, он захрипел:

- Ладно , ладно ... Позвони завтра. Пойду покурю…

В 70-е Г.С.Островский работал над кандидатской дисертацией. Он уже опубликовал несколько книг о художниках Закарпатья: Эрдели, Коцка, Манайло. Готовясь отправить на рецензии свой реферат, он попросил меня помочь разложить и склеить экземпляры для отзывов. Это было время общения . Мы "потрошили" уже изданные книги, подбирали иллюстративный материал для текста и говорили об искусстве. Он рассказывал о художниках значительно больше и острее, чем было написано в официальных изданиях. Говорил об истоках, приводил примеры чистого и наивного народного искусства, рассказывал об украинской керамике, дымковской игрушке, ханукальных подсвечниках.

Однажды, придя в гости, Григорий Семёнович преподнёс жене несколько глиняных дымковских фигурок, среди которых были свистульки. На восхищенную реакцию отреагировал с не меньшим энтузиазмом:

- Что, нравится? Так начиной собирать эти "жоподуйки", получай удовольствие. А-а-а?

"Искусствоведческий" термин прижился в нашем доме и, надо отметить, все последующие годы Г.С. исправно вносил свою лепту в пополнение коллекции, которая уже насчитывала сотню экземпляров со всех регионов страны.. Продолжает она пополняться и сегодня, хотя без прежнего энтузиазма, но в память об Авторе этого начинания.

После защиты кандидатской Григорий Семёнович начал работать над книгой о русском примитиве. Это была его мечта - исследовать, систематизировать и донести до широкой публики очень специфический пласт художественной культуры русских городов. Особое внимание он уделял городским вывескам. Возвращаясь из поездок по маленьким городам России, рассказывал много смешных историй, делился радостью находок и работал с всё большей одержимостью.

Это было время его творческого взлёта. Григорий Семёнович был востребован везде. В 1978 году выходит его книга "Художественные Музеи Львова" в издательстве "Искусство" Ленинград, Через пару лет там же издают книгу "Львов" из серии "Архитектурно-художественные памятники". Он преподавал историю искусств в Карачаево-Черкесском институте. Помню он привёз и всем демонстрировал бурку, саблю, черкеску:

- Горный орёл, А-а-а?

По городу ходил в косоворотке, гордо выпятив солидный живот. Грива волос, борода - он внешне напоминал Максимиллиана Волошина.

К 80-му году книга была закончена, представлена в качестве докторской диссертации по теме " Народная художественная культура русского города ХVIII-XX веков" и в 1983 Григорию Семёновичу была присуждена учёная степень доктора искусствоведения..

Но ВАК степень не утвердил.

Три раза дисертацию отправляли экспертам - специалистам по марксистско-ленинской эстетике, но работа была наглухо заблокирована. Григорий Семенович очень переживал и перед четвёртой отправкой диссертации на отзыв во всё ту же инстанцию, снял её с обсуждения, посчитав происходящее за оскорбление. Только в 1989 состоялась повторная защита дисертации и в этом же году ему было присвоена учёная степень доктора.

А в 2003 году я получил в подарок книгу "Русские примитивы" , впервые изданную в Израиле. Все друзья Островского с пониманием относились ко всем этим перипетиям, старались его подбодрить и даже развеселить.

Не помню, кто из его студенческих друзей прислал телеграмму:

"Отправляю поездом старую вывеску в пятом купе, спроси у проводника, пожалуйста, поаккуратней".

Поезд приходил рано утром. Островский всю ночь не спал, боясь опоздать на вокзал. Ворвавшись в вагон, он ринулся к проводнику:

- Тут для меня передали... Я - Григорий Островский...

- Да-да ... второе купе - ответила проводница

В купе сидела сухонькая старушка:

- Вы Гриша? Как это мило , а то у меня никого нет во Львове, а поезд на Трускавец поздно вечером и передала ему письмо, начинающее словами:

" Гришенька! Посылаю тебе мою тёщу...."

По другому розыгрышу Г.С. отправили наложенным платежом (как он сам говорил) "полное многотомное собрание книги Островского "Как закалялась сталь", изданной для слепых.

Продолжая собирать коллекцию, я поневоле подражал Г. Островскому. Среди прочего у меня тоже появились какие-то кортики, кинжалы. Однажды утром раздался телефонный звонок.

- Срочно зайди - голос взволнован.

Приезжаю.

- У меня были.

- Кто?

- Контора.

- И что?

- Смотрели иконы, забрали черкесскую саблю.

Протягивает газету. Это был номер с опубликованным Законом об охране памятников культуры и.т.п. Я ничего не понимаю, т.к. естественно ничего не читал.

- Ты понимаешь, что теперь Министерство Культуры может прийти в твой дом и забрать твою коллекцию?

Обычно Г.С. не ругался, но сейчас был не в себе и называл вещи своими именами не стесняясь в выражениях.

- Ты понимаешь в Законе записано - если ты не можешь обеспечить надлежащее хранение коллекции, то все предметы, представляющие культурную и историческую ценность, должны быть переданы государству.

Бл...и! Причём никому ты продать не можешь, так как государство имеет преимущественное право закупки, по установленным специальной комиссией ценам. А если продал или отдал, то обязан сообщить - кому и куда. Мудаки! Они убили коллекционирование.

На кой хер мне теперь тратить свои деньги, если они припёрлись , описали все иконы, две 17-века предложили продать музею, забрали саблю (нет разрешения) и сказали, что в доме очень сухо и может пострадать живопись.

- Избавься от своих клинков и не показывай посторонним коллекцию. Не трепись, у кого что видел и не покупай у незнакомых. Понял? А-а-а?

Григорий Семёнович чувствовал свою ответственность за меня. Клинки я предложил Историческому музею, не дожидаясь развития событий.

Много лет спустя (по-моему, это был 1987-88) на Празднике города, в секторе , где демонстрировались произведения на еврейскую тематику (были ещё армянский, украинский, польский и русский секторы) я представил графику Анатолия Каплана. Мы с Островским бродили среди выставленных картин Щербатенко, Лещинера, Грузберга и вдруг услышали фразу:

- Каплан очень известный художник. Я видела его работы в Москве, Ленинграде. Наша Картинная галлерея не имеет ни одной работы и мы даже не знали, что во Львове они есть. Интересно, у кого они находятся? - это говорила Учёный секретарь Львовской картинной галереи.

И, хотя "перестройка" была в полном разгаре, стало противно , тем более, что закон об охране пямятников культуры никто не отменял.

Мне уже становилось тесно в формате графики и я начал покупать живопись. Конечно же, мечтой каждого коллекционера были работы Романа Сельского и его жены Маргит (урождённой Райх). Они оба учились в Париже. Роман Сельский посещал мастерскую Боннара, а Маргит четыре года училась у Леже. Я попросил Островского составить мне протекцию и познакомить меня с Романом Юлиановичем. Он как раз работал над книгой о Романе Сельском ( книга вышла в 1988 году в издательстве "Мистецтво"). Мне было обещано , но как-то вяло.

- Понимаешь Сельский никого не принимает. Очень ограниченный круг людей допускается к общению. Картины он не продаёт. Не обещаю, но попробую, что-то придумать.

Работая в Художественном Комбинате, я знал очень многих художников, среди которых были и ученики Р.Сельского, и упросил Ирину Гречко договориться о встрече в мастерской Сельского. Ира строго наказала мне, что если это и произойдёт , то ни в коем случае не начинать разговор о приобретении работ.

Я обращался ещё к кому-то. Однажды Григорий Семёнович звонит и говорит, что у него спрашивал Р.Сельский, не знает ли он Перельмана и можно ли ему доверять?

- Ну и...

- А хрен его знает - я так ему и ответил - смеется Г.С., - 20 лет знаю, в дом пускаю и вроде ничего не украл.

Через некоторое время мне передали, чтобы я позвонил Роману Юлиановичу. Так состоялась наша первая встреча в его мастерской. Через некоторое время я пришёл ещё раз и выбрал картину. Если в первый короткий визит Роман Юлианович больше распрашивал меня о моих пристрастиях, то в последующие визиты он показывал работы разных лет. Показывал без коментариев, но интересовался, что нравится больше. Вдруг я увидел небольшую картину, на которой было изображено кладбище (хотя до этого уже выбрал картину для коллекции с изображением пляжа)

Я спросил, могу ли я добавить денег, чтобы приобрести обе. Роман Юлианович спокойно объяснил, что может продать только одну. Я выбрал кладбище.

- Зайдите через пару дней - сказал Р.Сельский - я хочу немного её подправить и подписать.

Через несколько дней я пришёл с деньгами и стал обладателем работы Романа Сельского. Он мне показал ещё несколько старых работ и когда я уходил, спросил :

- Вы просмотрели несколько десятков работ и, если бы не увидели "Кладбище" что бы вы хотели ?

- Ту, что и в первый раз - "Пляж"

Сельский вытащил подписанную картину "Пляж" и протянул со словами:

- Это я вам дарю.

Я примчался к Островскому и всё подробно рассказал.

- Ты не понял главного! Сельский - большой художник. Картины - итог его труда, который имеет установленную им стоимость. Обесценить работу, продав за полцены, он не может, но, являясь собственником своего труда, он может им распоряжаться, как считает нужным. Вот он и продал тебе за полную цену "Кладбище" и подарил "Пляж". Не думай , что ты уплатил за обе. Пан Роман в высшей степени благородный человек. Подарок из его рук - награда, которой можешь гордиться.

С моим переходом на работу в Худфонд мы стали чаще встречаться - наши мастерские были на одной улице Козланюка.

Мастерская Г.Островского была на чердаке четырёхэтажного дома "Люкс", имела две крохотные чердачные комнатки с маленькими окнами, которые закрывались только в дождливую погоду. Запах кофе и сигаретного дыма чувствовались уже на подходе. Эта маленькая квартирка , исключенная из жилого фонда, и была мастерской, местом встреч гостей, друзей и студентов. На дверях висел портрет Г.Островского, написанный художницей В. Я. Щербатенко, на стене гуашь М.Примаченко .

Долгое время на дверях туалета Г.С прикалывал лист ватмана и все приходящие обязаны были оставить запись. Посиделки частенько происходили под "пузырёк", а записи не проходили цензуры. Где они теперь - бесценные листы с автографами художественной элиты Львова и многочисленных друзей Г.С.? Иногда везло и я случайно попадал на новые встречи. Там познакомился с художником Д. Бисти, чья выставка проходила во Львове, В.Королюком, с которым мы потом обменивались гравюрами и переписывались долгие годы.

Перестройка стремительно ворвалась в наш город и теперь, встречаясь на улице, многие "лица непатриотической национальности" вместо приветствия задавали вопрос: "Когда?"

Уезжало много друзей, готовилось уезжать ещё больше.

Мы много и откровенно говорили на эту тему , т.к. это уже коснулось Г.С. - уехала дочка. Мы с семьёй тоже подали заявление на выезд в Канаду и каждая встреча затрагивала только эту тему.

В 1990 году мы получили разрешение. Сдвинув срок командировки, Григорий Семёнович поехал нас провожать в Москву. Всю дорогу Островский был задумчив, грустен сам, но пытался подбодрить нас:

- У тебя всё сложится , всё будет хорошо. Эх, мне бы твои годы….

В Москве, прощаясь, сказал: Ну.. до скорой встречи! - я понял. В 1992 году семья Островских прибыла в Израиль.

А в 1993 году мы свиделись вновь. Мы с женой приехали в Израиль и, конечно же, первым делом позвонили Островским. Договорившись о встрече, я назвал адрес моей сестре, давно живущей в Израиле. Она переглянулась с мужем.

- Это же Тель-Авив -не понял я.

Мне объяснили, что в этом районе Тель-Авива ( Кирьят -Шалом), опасно оставить машину на улице. Мы добрались до места и лишь тогда я понял, что судьба уготовила другу. Старый, давно не ремонтировавший двухэтажный дом, запущенная квартира, далеко до транспорта, маленькие , заставленные комнатки, нет кондиционера (и это в Израиле). Старая мебель. Запустение. Дети - инициаторы отъезда - разъехались. Дочь - в Германию, сын - в Америку.

В Израиле Григорий Семёнович сразу же вписался художественную жизнь. Продолжил работу над книгой "Русский Примитив", дополнил ее. Через день мы с Г.Островским поехали в Яффу. Его душа коллекционера тянулась к этим лавочкам. Большой, тучный Григорий Семёнович с любовью перебирал "эти медяшки", смотрел открытки, картины.

Он ничего не покупал - просто жил своей страстью к старине.Очень гордился тем, что его узнавали.

Я вспоминал львовский быт мэтра и было больно от увиденного.

Постоянно навещали его несколько человек, среди которых был его старый львовский знакомый фотокорреспондент Б.Криштул, сделавший великолепные портреты Г. Островского и Лев Кричевский, активно помогающий в издании книг и в бытовых вопросах

Мы заговорили о судьбе коллекции. Григорий Семёнович рассказал, что письма И.Эренбурга, В.Фаворского отправил в Российский Госархив Литературы и Искусства( это было самое значимое). Что делать с остальным - будет думать.

Мы вновь встретились в 2003 году. Я позвонил и предложил , что заеду за ним и Лидией Яковлевной . Выберемся куда либо и посидим.

- Ты знаешь, мы никуда не выходим , привези чего нибудь и посидим у нас.

- Что привезти? Что вы пьёте?

- А ничего особенного. Если можешь, купи сыру поострей. Пить мы не пьём, а вот пива к сыру захвати, если можешь.

Всё та же квартира, всё тот же диван . На стенах живописные работы Л.Островской. Разговоры о жизни, работе, новостях. Спрашиваю об общих знакомых.

- А они не появляются здесь. Некоторые даже не звонят.

- А комбинатовские ?

- Ничего не знаю, куда-то все подевались. Как у тебя? Как Лена (о тёще)? Как Севка ( о сыне)? Привет им.

Не клеится разговор.

Вроде пьём пиво, вроде о чём-то говорим, но не так , как обычно.

- Вот заканчиваю книгу "Искуссто Примитивов", сейчас подготовил к печати буклет "Очей очарованье..." - образцы русской поэзии в Лилиных картинах.

- Со здоровьем проблемы, ...поправился,... ноги не ходят... ладно, забудем.

Несколько раз звонил ему до отъезда.

- Ещё приедешь? - спрашивал Григорий Семёнович

- Через пару лет обязательно - обещал я.

Д. Перельман

Памяти друга